ЛОРЕ ОТ ЛЁВЫ Т. (сентиментальный рассказ)

Все счастливые семьи дырдырдыр, а каждая несчастливая семья балабалабалабала.

Мы не просто поссорились.

Мы раздолбали друг друга ниже ватерлинии, как в море корабли.

В моей комнате подсыхает, прислонившись к стене, Анна Каренина. На ней темно-зеленое платье из панбархата. У меня есть такое же. Платье длинное, но все равно видно, что Анна босая. Это мой авторский прикол, но дело не в этом. У Анны мое лицо. Как так получилось, я не понимаю.

Он влетает в комнату и сбивает пустой мольберт. С мольберта падает невымытая кисть и чертит на полу изумрудную запятую. Я молчу.

Он закладывает вираж и ложится на обратный курс, в заключение хлопая дверью. На его плече спортивная сумка, набитая явно шмотьем.

Еще позавчера он сказал, что когда я чеканусь окончательно, он навестит меня на Шепеткова и освежит яблоками.

Я должна срочно выполнить одну левую заказуху, но мне не пишется. Если честно, то и не живется. В таком состоянии хорошо бы опять нажраться, но кто-то добрый возвращает мне мышечную память о прекрасном, и я достаю мольберт. Почему-то захотелось написать этюд с белухами, и я даже сходила в дельфинарий, заплатив вместо 40 рублей 80. Меня тронуло, что администратор дельфиньей резервации отнесся к моему задрипанному этюднику как к личности, и я не стала спорить. Однако белухи так и замерли в состоянии подмалевка на холсте, не пожелав прописываться. Осталось до черта разведенных красок. Я использовала их на Анну Каренину.

Он, конечно же, поехал к маме. Это так тупо.

Я, наверное, не очень гожусь для семейной жизни. Почти не готовлю и почти не стираю. Правда, я придумываю интерьер и делаю ремонты. Но смена интерьера происходит раз в пять лет, а готовка жрачки требует ежедневного участия. Поэтому считается, что я ни хрена не делаю.

Я – творческая натура.

По мнению свекрови, просто хуёвая жена.

В глубине души я с ней согласна.

Но, несмотря ни на что, мы жили хорошо.

Расползались на лето по разным комнатам и встречались зимой под одним одеялом.

Десять лет мы жили хорошо, зимуя в общей кровати, и наконец выяснили: мы очень разные люди.

«Нас родили разные матери от очень разных отцов…»

Он упертый технарь, а я – свободного полета гуманитарий.

Он не хочет признавать очевидных вещей, а говорит, что у меня едет крыша.

Я отвечаю, что у него-то и ехать-то нечему.

В общем, все смешалось в доме Об…

Началось с того, что он сказал: его любимый писатель – Лев Толстой.

Я была бестактной. Покрутила пальцем у виска.

Как, спросила я, это может нравиться?- эта насильно сломанная кобыла, и убийство невзаправдашней Карениной, и тупость Наташки, поменявшей часы на трусы, и занудство, прямо-таки невыносимое занудство, и главное, все это вместе – сплошная дурацкая врака, увенчанная апофеозом дебилизма – ремиксом Евангелия, про который и вспоминать-то противно…

Я сказала, что Толстой – мудак и говно.

Он сказал, что говно – это я.

Я сказала, пошел ты тогда на хер.

Он сказал, пошла ты сама на хер.

Вечером я нажралась с двумя соседками, и ночью он выносил мою блевотину в новом тазике, в котором я собиралась варить варенье из черноплодки, но так и не сварила.

Утром я сказала, фиг с ним, с тазиком. Прости, я нечаянно нажралась.

Я хотела мира.

Он ничего не сказал. Мир подошел близко-близко, но тормознулся в трех шагах, на границе войны и перемирия.

Ну хочешь, я постираю твоё что-нибудь там? – сказала я.

Он снова ничего не сказал, но мир тихонько подкрался еще на полшажка и замер, недоверчиво поджав хвост.

Я боялась его вспугнуть и поэтому решила больше ничего не говорить.

На ночь мы разбрелись по своим комнатам.

Лето, жарко.

Перед сном я слазила в интернет на какой-то литературный сайт и случайно прочитала чей-то рассказ под названием «Монетка». Героиня рассказа тусовалась в аду вместе с классиками литературы. Довольно мерзопакостный Чехов правил адов бал, вел себя непристойно и вдобавок быстро наклюкался. Рассказ мне понравился. Я выключила комп и легла спать.

Проснулась я от ясного ощущения, что в мою комнату, через окно на пятом этаже, пришел Антон Палыч и сел на стенку. Я включила свет и действительно увидела на стене жирную ночную бабочку, но это был не Чехов, а Лев Толстой. Я узнала его по бороде и насупленным бровям. Пришлось встать, накрыть Льва банкой и выбросить на улицу.

Не успела я свернуться на своей девичьей постельке и погасить свет, как Толстой снова был в комнате. Покружив над лампой, Лев Николаевич увеличился до размеров один к одному и сел на мое царское место, подобрав довольно-таки грязные босые ножищи под кресло. Я смотрела на него с дивана, прикрывшись одеялом, и опасливо ждала, что будет дальше. Он же разглядывал меня оценивающе, как будто собирался писать мой портет и заранее определял границы светотени.

- А ты совсем не похожа на Анну, - произнес наконец классик. Это были его первые слова.

- С чего мне быть на нее похожей? – удивилась я.

- Но ты ведь тоже кончишь под паровозом, - заявил он.

- Какое изысканное извращение, - прогноз мне не понравился.

Толстой задумчиво смотрел мне в лоб.

- Я бы на тебе не женился, - сообщил он вдруг, - ни при каких обстоятельствах.

- Да и я бы не согласилась.

- Почему?!

- От вас рождалось слишком много детей, - сказала я осторжно. Мне не хотелось нарываться.

Толстой запустил пальцы в косматую бородень:

- Сонька тоже с гондоном желала, да я не любил, - сказал он.

Я бы с удовольствием сказала «скотина вы, Лев Николаевич, мудак и говно», но опять конформистски промолчала. Однако и Лев сменил тему.

- И что сейчас люди читают? Вот ты, например? – поинтересовался он, - бест, как его, селлер какой-нибудь?

Я вспомнила, что от частого употребления на моей клавиатуре начали западать кнопки «х» и «г», и сказала:

- Фуфла не держим. А вы?

- Толстого перечитываю, - сказал Толстой.

- Стрёмно? – посочувствовала я.

- Да так, - признался он.

- И много еще осталось?

- До хуища, - вздохнул граф.

Я впервые в жизни почувствовала к нему что-то вроде симпатии.

- А вы Библию читайте, - посоветовала я.

Но Толстой, кажется, не расслышал, потому что как раз в тот момент ковырялся в ухе взятой со стола зубочисткой и рассматривал мои книжные полки. Наковырявшись, Лев Николаевич вытер серу о штаны, задумчиво разломил зубочистку надвое и бросил обломки в пепельницу.

- Я смотрю, я у тебя тоже есть, - заметил он.

- Это муж на ДК железнодорожников недавно купил. За 200 рублей, - сказала я и засомневалась: - или за 250?

- Понаставила одних эмигрантов зачем-то… Не нравлюсь я тебе?

- Да…, - начала было я, но Лев неожиданно спросил:

- А где твой муж?

- В другой комнате спит.

- Интеллигентно, - одобрил он.

- Жарко просто, - сказала я.

- Так за что ты меня не любишь? - спросил опять Толстой. Он подошел к стеллажу: - вот, на самый верх задвинула.

- А зачем вы Аньку под поезд кинули, – сказала я.

- Аньку, говоришь, под поезд зачем, - пробормотал Толстой в бороду, - да потому, что ненавижу ее, блядищу истеричную. Вот почему. Таким, как вы с ней, на рельсах самое место. Самое место.

- Зачем ты пришел, Лев? - спросила я. В моем голосе, к моему удивлению, совершенно не было злости.

Толстой молча дотянулся до книжки в сереньком переплете, раскрыл на титуле и накалякал чего-то там маркером. Маркер он тоже взял со стола.

- А кто тебе больше всех из русских писателей нравится? – спросил вдруг он.

- Горин, - сказала я отстранённо.

- М-да, - пожевал в бороде граф. Он захлопнул книжку и положил ее на край стола. «Анна Каренина, том 1», - прочитала я на форзаце.

- Ну, а из классиков-то наших? – настаивал он.

- Шолом Алейхем.

Шагов я не слышала, поэтому дверь в комнату открылась неожиданно. На пороге стоял муж. Он диким взглядом смотрел то на меня, то на Толстого.

- Лорик, ты чего?! – потрясенно спросил он.

- Заходи, твой кумир явился, - сказала я.

Поколебавшись, муж прикрыл дверь с той стороны и остался в коридоре, чтоб подслушивать. Но Толстой вдруг засуетился, засобирался. Не успела я ничего уточнить, как он здорово уменьшился, расправил крылья и, ни слова не говоря, был таков. «Полетел себя дочитывать», - подумалось мне.

Я цапнула со стола книгу и заглянула вовнутрь. «Лоре от Лёвы Т., без надежды, с печалью невыразимой», - было написано там. Я плюнула три раза, перекрестилась на «Утоли моя печали», залезла в постель, выключила свет и неожиданно быстро уснула.

Утром муж смотрел на меня с непривычным выражением лица. Я бы назвала это крайней степенью уважения. Я бы даже сказала, что это был пиетет.

- Тебе, Лорик, к врачу бы сходить, - сказал он, и пугливый мир отпрыгнул на десять шагов в сторону, - уж не знаю, к наркологу там или психиатру.

- За каким хреном? – удивилась я. Он выкурил целую парламентскую «сотку», прежде чем я дождалась от него развития сюжета.

- Нормальные люди с бабочками о литературе не разговаривают.

- Иди на хер, - сказала я.

- Сама иди на хер, - сказал он.

Знаем мы таких бабочек.

Он, кстати, и про радугу на воде говорит, что это солярка.

Но я все же вернулась в свою комнату, взяла со стола первый том «Анны Карениной» и раскрыла на титуле. Никакого автографа там не оказалось. Но обломки зубочистки в пепельнице, но длинная седая волосина, выпавшая из книги прямо мне на ладонь... ни у меня, ни у него таких нигде не растет. Я, конечно, принесла ему зубочистку и волосину, но он сделал брезгливую морду и сказал, чтобы я выкинула «эту парашу» в унитаз.

- Пошел тогда опять на хер, - сказала я.

- Сама пошла на хер, - сказал он.

И добавил еще кое-что.

И я добавила кое-что от себя.

Тут он добавил нового, но я отбилась и сделала очень классную подачу. Такие мячи не берутся.

1:0 в мою пользу.

Но, несмотря на победу, мне было противно. И как-то неспокойно. Вот тогда я и отправилась к дельфинам, а вернувшись, стала писать Анну Каренину. Она получилась с моим лицом.

Но он даже не заметил, что она так похожа на меня.

Он зашел и сказал, что я достала его своими закидонами прямо-таки насмерть, и что я давным-давно уже спятила, и он, чтобы не спятить тоже, идет туда, куда я его отправила.

Но это, конечно, вранье; ведь его мама живет не на херу. Она обитает совершенно в другом месте, в городишке за 200 км, электричка - два раза в день.

Он приедет к маме, она возьмет его на ручки и в сотый раз скажет, что я – бяка и блядь, которая не годится ему и в подметки, а не то что в жены, и он, убаюканный, распустит сопли и окончательно ей поверит. И в итоге на хер отправлюсь я.

Конечно, мы с ним абсолютно разные люди.

Он - мужчина, а я - женщина.

До мамочкиной электрички двадцать минут.

Двадцать минут, а я в одних трусах.

Жарко.

Я срываюсь с места и сбиваю непросохшую Анну. Она скользит по полу и падает, слава Богу, навзничь, и смотрит на меня мокрыми глазами снизу вверх.

- Уй, сорри, - бормочу я и перепрыгиваю через нее на подлёте к шкафу.

Некогда мне. Мне сильно некогда.

Я хватаю первое попавшееся и напяливаю, кажется, задом наперед. Точно, задом наперед. Переодеваться нет времени. Мое единственное вечернее платье из зеленого панбархата оказывается с декольтированной спиной. Замечаю, что так даже интереснее.

Я бегу вниз по лестнице, теряя тапочки: один остается на четвертом этаже, другой падает в пролет где-то между третьим и вторым.

Мне некогда.

Дырдырдыр лучше, чем балабалабалабала.

Я скажу ему, что перечитала Толстого и он мне страшно понравился.

Я бегу всю дорогу, и платье изумрудного панбархата трагично сбивается с левого плеча. На меня оглядываются.

С высоты виадука я вижу, что на перроне уже почти совсем пусто. Электричка - та, что к маме - шипит, набирая полную грудь воздуха.

Я не успеваю. Я бегу по краю перрона и теперь уже явно не успеваю, но по инерции все еще продолжаю бежать. Если я остановлюсь, то упаду.

Электричка трогается и ползет прямо на меня. Я не понимаю, что мне надо сделать шаг назад и влево, чтобы не попасть под ее зеленую скулу.

Я вижу растерянное лицо машиниста. Он машет мне руками.

Меня тянет вперед и вправо.

Кто-то хватает меня за платье в районе поясницы и я слышу, как трещит мой панбархат.

Но я больше не падаю на электричку. Я падаю навзничь.

- Ты чего босиком?! – говорит он, поднимая меня с захарканной платформы. Я вижу его испуганные глаза совсем близко, - тоже мне, Анна Каренина.

Он держит меня обеими руками.

Мне нечем дышать.

- Пойдем домой, - говорит он.

- Лев Толстой – мудак, - говорю я шепотом. У меня нет голоса.

- Мудак, мудак. На вот, куртку накинь, у тебя платье сзади до самой жопы разодралось.

- Мудак и говно.

- Говно, говно. Пошли скорей, тачку поймаем, что ли.