ПИКУС И ДР. Пикус – крупный красивый кот серой масти, выросший из котенка, бичевавшего в торговом порту возле докерской столовой на втором участке. Его принесли на ледокол, вымыли от блох, протравили глистов и начали кормить исключительно деликатесами. Пикус возмужал и расцвел, но все еще оставался Бичём, хотя имя это явно не шло ему: как-то сразу стало ясно, что Бич – парень с высоким потенциалом кошачьей интеллигентности и нечеловеческого достоинства, граничащего со снобизмом и лёгким презрением к рядовому плавсоставу. Из всего экипажа Бич выделял только капитана, в каюту которого заходил, вежливо постояв на пороге, а затем растягивался в кресле возле журнального столика. Бич никогда не ходил на камбуз, не заглядывал в столовую команды, а в кают-компании бывал только тогда, когда там были наглухо закрыты двери: как он туда попадал, совершенно неясно. На имя «Бич» кот не откликался. - Это потому что в нем шипящих нету, - сказал боцман, - я читал: надо шипящие, в основном, «с». А еще – чтобы было «к». Псевдоним Бичу изобретали практически всем экипажем. - Кусок не пойдет? - Сам кусок. Посмотри на него, какое у него лицо благородное! - Кактус? - Кактус колючий, а Бич-то мягкий. Бич, действительно, был мягкий. Но не пушистый, а гладкошерстный. И очень блестящий. - Крокус? - Киса? - Костя? - Кастет? - Костыль? Новое имя Бич себе выбрал сам. Он гордо, никого не замечая, шел мимо пяти углов, где в это время курили матросы. Разговор там шел идеалистически-производственный: про то, как было бы хорошо попасть на Белый Пароход. Белыми пароходами всегда назывались сухогрузы, стоявшие на каких-нибудь южных линиях. Из-за того, что у них корпус из тонкой стали, их никогда не посылали в полярку. - Надо Пикусу взятку дать, - сказал матрос Синицын. - А как взятку дать Пикусу? - вздохнул матрос Горин, - о! чего это с ним?! Резко свернувший с траектории Бич подошел к Горину и тиранулся о его штаны, после чего так же резко, как будто устыдившись приступа плебейской сентиментальности, отпрыгнул назад и пошел было своей дорогой. - Пикус?! – сказали Горин и Синицын в один голос. Кот замер. - Пикус! Ититтвою мать! Ну конечно, блин, Пикус!! - Моээ, - сказал Пикус. Никто и никогда до этого не слышал его голоса. Оказалось, у него бас. Так Бич получил свое настоящее имя, случайно совпавшее с фамилией первого заместителя начальника пароходства, потомка тевтонских рыцарей или латышских стрелков, всемогущего, как сам Миськов, и так же не ведавшего о существовании ни Синицина, ни Горина, ни того даже, что на ледоколе «Владивосток» наконец решена проблема наименования кота, найденного возле столовки портовых грузчиков. А теперь мы временно оставим обоих Пикусов, латышского и портовского, и заглянем в каюту электрика Рудакова. В каюте Сани Рудакова жил хомяк, которого звали именно так, без фантазий и изысков: Хомяк. Хомяк никогда не покидал пределов рудаковской каюты. Как правило, он сидел на иллюминаторе и жевал занавеску. Он набирал полные щеки занавески, а потом не мог вытащить её изо рта: упадет с иллюминатора и висит на щеках, качается, пока хозяин не придет и не освободит хомяков рот от гобеленовой ткани. Ел он всё подряд, включая мясо и традесканцию. Рудаков Хомяка любил и готов был пойти ради него на многое. Например, отдать в обмен за его, Хомяково, личное счастье какой-то непростой индикатор. Так во время стоянки в Анадыре у Хомяка появилась жена по имени Света. Свету электрик привёл на ледокол с сухогруза «Капитан Василевский», а оттуда её списали в обмен на хитрый индикатор и за плохое поведение: у Светы была скверная привычка бегать по каютам и тырить у всех носки. На самом деле, конечно, Свету терпели бы на «Василевском» и дальше, если бы не Саня Рудаков: Сане приспичило непременно выдать чужую, склонную к бродяжничеству Свету за своего Хомяка. Хозяин Светы, тоже электрик, получил взамен Санин индикатор, а Хомяк зажил на ледоколе степенной семейной жизнью - как ни зайдешь в каюту к Рудакову, по обе стороны иллюминатора сидят два некрупных зверя, жующие занавеску. Они даже спали со шторой во рту. А потом вдруг исчезли. Рудаков был печален и растерян. Сперва, конечно, он не поднимал шум, надеясь, что хомяки решили поспать, но в привычном месте, в чемодане под кроватью, где любил, будучи холостым, дрыхнуть Хомяк, зверей не обнаружилось. Не было их ни в рундуке за сменной робой, куда тоже иной раз уваливался Санин любимец, ни, разумеется, в штатной спальне молодоженов - коробке из-под зимних сапог, купленных Саней в Магадане, ни в самих сапогах. Хомяки пропали бесследно, и лишь изжёванная гобеленовая штора напоминала о том, что они когда-то были. Хомяков искали еще недели две, но всем уже было ясно, что пропали они навсегда. Как-то сразу все припомнили, что примерно тогда, когда исчезли хомяки, Пикус три дня подряд отказывался от сметаны и куриной вырезки, и теперь два этих обстоятельства – пропажа хомяков и внезапная Пикусова диета – срослись в единую трагическую реальность. На ледоколе не было ни мышей, ни крыс, а Пикус, хоть и носил он имя потомка тевтонских рыцарей, всё-таки являлся котом. Никому даже в голову не приходило поставить под сомнение факт съедения хомяков Пикусом, хотя Пикус никогда не заходил в каюту электрика, а хомяки никогда не переступали через её комингс. - Сссволочь поганая, - говорил Рудаков при встрече с Пикусом, с ненавистью глядя в глаза коту. - Моээ, - то ли возражал, то ли соглашался Пикус. - Что, вкусные были хомяки? – спрашивал Пикуса капитан, когда кот приходил поспать в его каюту. - Моээ, - неопределенно отвечал Пикус и устраивался в кресле перед журнальным столиком. Буквально накануне всех этих событий по ледоколу прокатилась моровая волна. Сперва пришла радиограмма четвертому электромеханику, у которого умерла бабушка. Электромеха на похороны не отпустили, потому что он бы все равно туда не успел. Потом заболел отец у моториста Рашидова, и он, не дожидаясь замены, на перекладных добрался до Магадана и улетел куда-то на Урал. Потом свихнулась Ленка Худая. Потом поломала ногу мать третьего механика, и его отправили домой, потому что, во-первых, мать у третьего была совершенно одна, а во-вторых, третьему смогли быстро сорганизовать замену. Вообще же, как правило, радиограммы о болезнях и похоронах до моряков не доходили: по негласному, а скорей всего – вполне официальному - правилу все сообщения подобного рода сперва поступали к капитану, где и оседали до того момента, когда о них можно было сообщить адресату без лишнего риска травмировать его психику. Обычно – перед приходом в родной порт. Или – на усмотрение капитана – в любой другой, при условии, если моряк имел возможность добраться оттуда до дому. Но всегда о смерти или болезни близких моряки узнавали от капитана: такая вот практика. Ходить к капитану по его вызову, но без всяких видимых для вызова оснований, боялись, потому что означать это могло почти всегда только одно: капитану принесли радиограмму. «Пикус сожрал Хомяка и Свету=Саня» - эту радиограмму наш начальник рации не хотел отправлять на «Василевский», требуя заменить слово «Пикус» на просто «кот». Саня согласился и получил ответ от кореша: «Индикатор утонул=Вова». Начальник рации автоматически отнес эту радиограмму капитану и был послан с нею в такие далёкие дали, куда ни одно пароходство не открывает визу. Тем временем жизнь продолжалась. По хомякам, конечно, погоревали, но жизнь есть жизнь, и деваться ей с ледокола всё равно было некуда. И была бы похожа эта жизнь на сплошные, выстроенные в затылок друг другу дни сурка, если бы не редкие, но такие значимые происшествия, как, например, ненавистная учебная тревога или, наоборот, праздник всего экипажа – пассажирка Наталья Степановна, случившаяся на ледоколе по прихоти какой-то фантастической московской конторы, занимавшейся экспортом пушнины. Дело в том, что весь экипаж буквально на второй день присутствия пассажирки уже был осведомлён, что ревизор пушнины, жительница Сокольников Наталья Степановна до истерики боится воды, потому что когда-то в детстве чуть не утонула в Патриаршем пруду, кормя лебедей. Во всяком случае, именно так она объясняла нам свой панический, совершенно неуправляемый страх, возникший в её глазах и голосе сразу, как только ледокол начал слегка покачиваться на зыби. Позже она рассказывала, как пыталась отказаться от этой командировки или хотя бы полететь в неё самолётом (на мой взгляд, сомнительное предпочтение: вода – она всё-таки низкая), но ее московская контора почему-то проложила другой курс. До Магадана ревизорша действительно летела по воздуху, а вот дальше, на самый северный север, где разводят песцов и добывают из них шкуры, она должна была добираться вплавь. В Магадане сухопутной женщине указали в качестве плавсредства наш ледокол, в очередной раз зашедший в этот прекрасный порт на бункеровку, а на ледоколе выделили пустовавшую каюту рядом с нами, то есть с обслуживающим персоналом. В каюту пассажирку проводил старпом, и он же показал ей рундук, где лежал спасательный жилет. - А это еще зачем?! - охрипшим враз голосом догадалась Наталья Степановна, и Бугаев её догадку подтвердил. С этой минуты наша новая соседка принялась следить за остойчивостью судна. - Девки, а мы правда не утонем? – одинаково шутила она с интервалом в один час, и мы каждый раз одинаково ржали в ответ. Шутка всё еще казалась нам удачной, потому что Наталья Степановна каждый раз шутила её разными голосами: то деловитым, то трагическим, то почти равнодушным. Первой же ночью после выхода из Магадана Наталья Степановна пошутила, ворвавшись в Машкину каюту. Она растолкала Машку и остроумно заметила: - Маша, мы тонем. Машка сказала «да?!» и продолжила спать. Тогда Наталья Степановна покинула каюту буфетчицы и пошутила на весь наш курятник: - Девки! Мы же тонем, тонем же!!! В коридор выползли только я и пекариха Ленка из соседней каюты. - А чё это у тебя пижама как у меня, - сказала Ленка. Я хотела сказать, что купила свою в Бангкоке, но в этот момент на меня напала Наталья Степановна. - Чувствуешь? – крикнула она мне прямо в глаз. Я очень близко увидела её рот, сложенный в букву «ю» и даже заглянула в круглую дырочку. Там были зубы. - Чего? - спросила я, отодвинув глаз от страшного. Теперь мне стало видно Ленку, подобно кобыле уснувшую в дверях каюты. - КОРАБЛЬ ЖЕ КАЧАЕТ! – Наталья Степановна схватилась за мою дверь и потянула на себя, но я её не отдала. Я даже не стала исправлять «корабль» на «судно» или там «ледокол». - Ну и пусть качает, - сказала я, начиная догадываться, что с момента выхода из Магадана Наталья Степановна ни разу не пошутила, - Идите спать, не утонем, - посоветовала я и поступила очень жестоко: закрыла дверь. Как на грех, льдов первое время пути из Магадана не было, и ледокол на следующий день действительно раскачало так, что всем стало плохо. Ледокол «Владивосток», в свое время обозванный Конецким «полупроводником», даже на относительно небольшой волне всегда мотыляло, как лохань с помоями. Ледокол – он вообще не приспособлен плавать: у него киля нету. Ледокол приспособлен заползать брюхом на льдину и давить её своим весом. А когда льдин вокруг нет, ледокол ведет себя как пьяная бомжиха на площади: ухватиться ей не за что, земля то и дело норовит выскользнуть из-под ног, и приходится бедолаге крениться то влево, то вправо, то вперед, то назад. И смотришь на её кренделя с восхищением невыразимым, природу человеческую безмерно уважая: вот, казалось бы, все силы окружающей среды против бедной женщины, а она – ничего, не падает. Так и ледокол: внутри всех тошнит, а сам никогда не утонет. И не потому что говно, а потому что так отцентрован. Шторм все усиливался. Экипажу было сказано задраить заглушки иллюминаторов и запретили выходить на внешнюю палубу. Машка в шторм попала впервые в жизни. Она лежала на полу в своей каюте и готовилась к смерти. Смерть в виде пепельницы ездила по столу, поочередно стукаясь то о переборку, то о бортик стола. Вжжжик! Бац. Вжжжик! Бум. Вжжжик! Бац… Ну, и так далее. Машка перелезла на пол, потому что оттуда не было видно, как качаются прикроватные шторки. Смотреть в шторм на качающиеся шторки способен только очень мужественный человек. Вдобавок, на полу было низко. А, чем ниже находится объект, тем его меньше укачивает. Меньше всего подвержена качке центральная точка в днище парохода: всегда инстинктивно хочется с нею сродниться, особенно когда прикроватные шторки то и дело трогают вас за лицо. Поэтому Машка максимально приблизилась к дну ледокола, слушая, как на столе над ее головой вжикает набитая бычками пепельница. Машка понимала, что рано или поздно пепельница упадет, но встать и убрать её в стол не могла. Да чего там встать – передвинуться подальше от стола она и то не могла. Пепельница упала ей на глаз. - Сейчас опять скажут, что я в иллюминатор высовывалась, - жаловалась Машка утром. Фингал вокруг её глаза был приятного лилового цвета и прекрасно гармонировал с Машкиной же фиолетовой футболкой. Сама Машка была зеленая, как надпись «Hong Kong» на той же футболке, так что большого цветового разброса в композиции не было. Машка придирчиво оглядела себя в зеркало и, не найдя в портрете колористических изъянов, пошла в кают-компанию накрывать завтрак. - Не скажут, что высовывалась, - успокоили мы с Ленкой Машку, - там же еще лёд маленький. Машка подумала и согласилась. Замазать синяк тональным кремом она не догадалась, а ей никто не посоветовал, так как посчитали это само собой разумеющимся. - Марья, - сказал капитан, - это уже даже не смешно. - Это на меня пепельница ночью упала, - оправдалась Машка. - О Боже, - сказал капитан, - хорошо, что не вертолёт. На завтраке не было ревизора пушнины. - Укачалась, наверное, - предположил капитан, - Марья, - сходите к пассажирке, пригласите её на завтрак. Уже все прошло. И синяк закрасьте там чем-нибудь, смотреть же на вас невозможно. Ледокол, действительно, уже не качало: к утру он дошел до кромки ледовых полей, и льдины привычно и успокоительно скрежетали по корпусу, хотя в этих водах были еще слишком слабыми, чтобы дубасить судно по скулам или разворачивать его поперёк прокладываемой трассы. Машка постучалась в каюту к ревизорше. Ответа не было. Тогда она нажала на дверную ручку и вошла, вежливо позвав пассажирку по имени. Наталья Степановна в надетом задом наперёд спасательном жилете сидела прямо с ногами на столе и спала, приклонив голову на боковую стенку рундука. - Наталья Степановна! – еще раз позвала Машка. - А?! – вскинулась ревизорша и непонимающими глазами уставилась на Машку. «Еще одна поехала», - поняла Машка и приготовилась отступать. - Чего это вы на стол залезли? – спросила она, держась за ручку двери. - А как ты вошла? – громким шепотом спросила ревизорша. - Как-как, обычно, - сказала Машка. - А я выйти не смогла ночью, - сообщила Наталья Степановна. «Слава Богу», - подумала Машка. Сползая со стола и потягиваясь, ревизорша попросила: - Помоги эту штуку расстегнуть, пожалуйста. - Вы ручку не в ту сторону давили, наверное. Надо было вверх ее поднять, а вы, наверное, вниз нажимали, - догадалась Машка, понемногу расслабляясь: пассажирка, хоть и выглядела идиоткой в оранжевом спасательном жилете, надетом задом наперед, разговаривала, тем не менее, вполне нормально. - Тьфу ты, черт, - сказала Наталья Степановна и повернулась к Машке спиной: - помоги же мне наконец эту мерзость снять, я в ней вспотела вся. Машка расстегнула жилет на спине ревизорши и поинтересовалась: - А как же вы его надели-то? - Через голову, - ответила пассажирка. «Нормально», - подумала Машка. - Страшно было? – посочувствовала она. Наталья Степановна, сворачивая жилет, обернулась на Машку: - Синяк у тебя какой. Бодягой хорошо помогает. - Это пепельница на меня упала, - сказала Машка и спросила во второй раз: - Страшно было? Ревизорша взяла расческу и подошла к зеркалу. - Вначале да, - сказала она, вытаскивая из головы шпильки и складывая их в рот, - а потом, когда крысы никуда убегать не стали, то уже нет. - Какие крысы? – обалдела Машка. - Ну, крысы же должны убегать, когда корабль тонет? Так вот, они не убегали. Пришлось на столе спать. Боюсь я их, - поведала ревизорша сквозь зажатые в зубах шпильки. - Нету крыс на ледоколе, - сказала Машка, - нету. Ей стало всё ясно. В том числе и то, что Наталья Степановна этой ночью, устав бояться утопления корабля, всё-таки лишилась разума. И Машка уже собралась незаметно покинуть каюту сумасшедшей женщины, чтобы рвануть быстрей в кают-компанию и обрадовать капитана свежей новостью, как Наталья Степановна, не поворачиваясь к Машке, спокойно возразила: - Как это «нету», когда есть. Только в моей каюте штук восемь живут. Или десять. - Гдеее? - Да вон, в шкафу, в самом низу, - и кивнула на рундук. Смутная догадка заскреблась в Машкином мозгу, но раньше, чем она оформилась в полноценную гипотезу, Машка кинулась к рундуку, распахнула дверь и сложилась пополам, заглядывая в самый нижний отсек. - АААА!!! Закрой!! Закрой!! – ревизорша орала, стоя на столе, мгновенно вознесенная туда какой-то загадочной, вероятно, нечистой, силой: - ОНИ СЕЙЧАС ВЫЛЕЗУТ!!! И они действительно вылезли. Хомяк, жена его Света и семеро почти уже взрослых их детей вышли из рундука, а потом, убедившись, что ничего вкусного и интересного им не предложат, зашли обратно и растворились в тёмных недрах. - Как же вы с пушниной работаете, если хомяка от крысы отличить не можете! – бестактно и радостно заржала Машка. Она нисколько не огорчилась тому, что ревизорша, оказавшись не спятившей, лишила её возможности сообщить капитану такую вкусную весть. Нашедшиеся и приумножившиеся хомяки заслонили собой предыдущую сенсацию, которая самоуничтожилась, не успев стать достоянием общественности. - Я по песцам специализируюсь, - с достоинством ответила Наталья Степановна, сползая со стола, - а это точно хомяки? - Буфетчице срочно подняться в кают-компанию, - строго сказал проснувшийся вдруг матюгальник голосом вахтенного штурмана. - Ой, блин, там же завтрак еще не кончился, - вспомнила Машка, - вы придете? - Умоюсь только, - сказала пассажирка. Машка ворвалась в кают-компанию и, празднично сияя фингалом, сообщила радость: - Ревизорша хомяков нашла! Целых девять штук! - Хорошо, что ты у нас всего одна такая, - сказал капитан и неопределенно добавил: - слава те, Господи. - А где нашла? – поинтересовался главный механик, пытаясь выжать из пустого чайника хоть немного заварки. - У себя в рундуке. Когда спасательный жилет доставала. - А на чёрта она его доставала-то? – удивился капитан. Машке стало вдруг нело |