Когда
на камни острова Скриплёв высадился очередной сухогруз, в
спасательно-координационном центре только ахнули и развели руками. За неполные
полгода это было уже пятое судно, на полном ходу
воткнувшееся в береговую кромку Скриплёва. Удивляться было чему: в спокойном
как нирвана проливе Босфор Восточный небольшой островок на траверзе
Владивостока является единственной помехой судоходству, обойти которую не
составляет никакой сложности: ни сколько-нибудь мощных течений, ни узкостей в
этом месте нет; вдобавок ко всему, на Скриплёве имеется маяк. Суда же
продолжали выскакивать на скалистый пляж острова с упорством оттаявших по весне
лягушек.
Капитаны
несли чушь. Двое из них долдонили во время следствия и
продолжали утверждать в суде, что никакого острова не видели. Это была
глупейшая позиция, для защиты глупей и не придумаешь; тем не менее, преступных
драйверов не смогли разубедить даже их адвокаты. В самом деле: Скриплёв отмечен
во всех лоциях, и пусть даже у мастера случилось умопомрачение – такое с
капитанами бывает – и он проглядел остров, мимо которого сотни раз водил
пароходы… нет, это невозможно представить! - ну, забыл, ну, не смотрел вперёд,
но локатор, локатор-то показывал тебе жирнющую колбасу коралькой - задолго до
того, как твое судно слилось с нею в общем пересечении
долготы и широты. А маяк? Как можно не увидеть маяк?!
Разумеется,
следственные комиссии обратили внимание на тот факт, что все аварии случались в
ночь полной луны, однако объяснения капитанов не лезли ни в какие ворота.
Кстати, двое других говорили, в сущности, о том же, о чем и их предшественники.
То есть - что острова не было, а появлялся он лишь тогда, когда днища их судов
уже вовсю гремели о камни. Лишь тогда они внезапно
видели перед собой черную громадину, освещенную красными всполохами
скриплёвского маяка. Пятый капитан (вообще-то он стал самой первой жертвой
острова) не сказал ничего: в ту секунду, как его судно, скомкав киль,
разворотило себе скулы, а забортная вода хлынула меж шпангоутов в носовой трюм,
мастера хватил паралич. Сейчас он уже выписан из больницы и продолжает молча
умирать на руках своей жены.
Расследование
всей этой глупейшей чертовщины затруднялось тем обстоятельством, что в момент
столкновения с островом капитаны – и это естественно - не успевали сделать
никаких записей в судовых журналах. Вахтенных помощников и матросов опрашивали
досконально, и все они как один подтверждали показания капитанов, повторяя, что
перед катастрофой не видели по курсу никакой помехи. Равно как и маяка.
Полнолуние – время тревожных снов, поэтому лучше не спать.
Пятнадцатый лунный день щекочет мои нервы, заигрывает с ними, вытягивает в
струнку и исполняет на них – для начала - соло из Smoke On The Water. Я знаю:
это сигнал, после которого сумасшедший блэкмор смешает партии и примется за страшное. Постепенно напрягаясь, я жду, когда ночь смоет
с неба декадентскую акварель заката и воплотится в своей излюбленной
графической технике – вода, желтая бумага, тушь. Луна не терпит беспорядка. Я
вижу, как она делает заливку, и в тот момент, когда её главная кисть касается перигея, в меня вступают ударные.
И так каждый раз.
Капитан
с театральной фамилией Немирович поведал на пресс-конференции, что с островом
не всё ладно. Его танкер «Механик Пономарёв», избежавший, к счастью,
столкновения со Скриплёвым, доставил во Владивосток 5 тысяч тонн
высокооктанового бензина. Не пустись Немирович на простенькую хитрость, в
Японском море случилась бы экологическая катастрофа.
Немирович
наплевал на то, что его могут поднять на смех. Пять крушений – веский повод
рискнуть репутацией серьезного мужчины. Немирович действительно рисковал,
потому что его версия, выдержанная в духе «Секретных материалов», вполне могла
остаться непонятой. Так по началу и произошло; тот факт, что Немировичу удалось
нормально провести танкер мимо острова, не слишком повлиял на ситуацию. В конце
концов, он был далеко не единственным капитаном, чье судно не разбилось о
Скриплёв: действительно, аварий случилось всего пять (хотя этого и много чертовски),
а пароходы заходят в пролив абсолютно каждую ночь.
Немирович
рассказал, что встал на якорь в двух милях от острова, когда Скриплёв был
прекрасно виден не только на локаторе, но и невооруженным глазом. Маяк исправно
посылал сигналы в интервале 50 тире 6 секунд, и визуализация острова была
отличной: над заливом поднималась полная, как на открытке в честь Хэллоуина,
луна. И тогда, поведал капитан, он решил выйти на связь с диспетчером порта.
Немирович сообщил берегу о поломке главного двигателя, после чего, вежливо
отказавшись от буксира, заявил, что до утра экипаж справится с ремонтом
собственными силами.
Я живу циклами луны, раз и навсегда совпав с нею в
безукоризненно-патологической пульсации. Двадцать девять дней – наш с нею общий
ритм. Мне не нужно обводить цифры календаря. Я могу даже не глядеть в небо,
ориентируясь лишь по лунной дорожке на поверхности Босфора Восточного. Когда
она становится особенно яркой и дотягивается до моего дома, мои нервы – так уж
совпало - начинают исполнять рок-композиции. А еще один раз была совершенно
другая музыка. В ту ужасную пасмурную ночь, когда туман занавесил моё окно душной маскировочной шторой, мне не оставалось ничего иного, как лезть на
стены под ансамбль из японских барабанов и шотландских волынок.
Капитан
«Механика Пономарёва» засек момент, когда остров исчез не только из виду, но и
с экрана локатора. Вернее, Скриплёв пропал из капитанского поля зрения, но в ту
же секунду бдивший у радара второй помощник заорал на весь мостик: «Есть!»,
после чего протёр глаза и поправился: «То есть нету».
Факт исчезновения острова капитан лично, в присутствии вахтенных - штурмана и
матроса - зафиксировал в судовом журнале. Подписи всех троих были предъявлены
экспертам, а потом и журналистам. Имелись также автографы и других членов
экипажа «Механика Пономарёва»: команда была поднята по тревоге «человек за
бортом», и каждый расписался под текстом служебной записки в подтверждение
того, что «в условиях хорошей видимости и
отсутствии волнения на море по курсу судна не отмечено никаких плавучих
объектов, в т.ч. островов».
Немирович
и вправду был готов простоять на якоре до утра, но этого не понадобилось:
остров появился через четыре часа там, где ему и положено быть – в пяти милях
от берега и в двух – от танкера. Как будто никуда и не исчезал. С моста отдали
команду запускать главный двигатель, якорь с утробным масляным грохотом
всосался в клюз, и «Механик Пономарёв» малым ходом, дабы оставался максимум
возможности для маневрирования, двинулся по направлению к внутреннему рейду. В
судовом журнале было записано, что Немирович приказал расходиться с островом
правым бортом, потому что при расхождении левым судно оказывалось между берегом
и островом, а от этого Скриплёва можно было ожидать всего, чего угодно.
В такое время нельзя солить капусту и ходить в церковь.
Если наплевать на приметы и запреты, капуста отомстит отсутствием хруста, а
церковь - ощущением мелового круга, посреди которого, словно проклятый Хома
Брут, стоишь ты. Но это ерунда. Главное – пережить первую ночь.
Вопреки аргументированному докладу Немировича, в прессе возникли
слухи, что злополучный Скриплёв обладает способностью исчезать и возникать по
несколько раз за ночь. Впрочем, выводы из наблюдений капитана всё же сделали. Но не
считать же, в самом деле, серьезным результатом инструкцию, строго-настрого
велевшую капитанам вызывать лоцмана за три мили до подхода к Скриплёву. Не
прошло и месяца после ночной стоянки «Механика Пономарёва» супротив острова,
как в его скалы со всей дури влепился вьетнамский
сухогруз «Binjong ga», следовавший в сопровождении лоцманского катера. На этот
раз, к сожалению, не обошлось без человеческих жертв.
Может быть, мне только кажется, но именно тварная боль,
раскаляющая низ моего живота, помогает мне чувствовать фактуру лунного света,
графику которого я последние полгода пыталась перевести в живопись. Когда я в
полном порядке, лунный свет ускользает
от меня, течет сквозь пальцы и кисть, не оставляя следов на холсте. Так что к
«Ночному этюду с натуры» мне приходилось возвращаться только на пересечении
четырнадцатого-пятнадцатого лунных дней, когда нервы начинают играть
бесконечное вступление сразу к трем вещам Deep Purple. Тогда я бралась за работу,
перекачивая физиологический напряг в свой «Ночной
этюд»: как оказалось, этот процесс невероятно успокаивает, и в какофонии звуков
появляется гармония. Вид из окна комнаты у меня потрясающий. Работала я часа по
четыре: до тех пор, пока луна не смещалась слишком уж вправо.
Не знаю, что
же я стану делать теперь, когда «Этюд» наконец
завершен. Я всё-таки закончила его несмотря на то, что всякий раз мне
приходилось счищать мастихином остров Скриплёв. Он у меня ну никак не получался:
торчит посреди пролива и ломает всю композицию, бросая совершенно ненужную тень
на широкую и гладкую лунную дорожку.
Расследование
загадочных крушений возле Скриплёва зашло в тупик, несмотря на то, что к
местным экспертам, бригаду которых теперь возглавляет кдп Немирович,
присоединились прилетевшие из Англии специалисты Ллойдовского Регистра. Еще
раньше во Владивосток прибыли представители Европейского Банка Реконструкции и
Развития, на чьи кредиты были построены три из шести покалеченных судов. Отель
«Хёндэ» кишмя кишит экспертами международных страховых компаний, ломающих
головы в попытке уйти от гигантских компенсационных выплат судовладельцам и
грузоотправителям. До окончания расследования введен запрет на ночное
судоходство в проливе Босфор Восточный, и треть персонала диспетчерских служб
сидит без работы. Никаких более-менее внятных версий ЧП пока так и не возникло,
тем более, что в силу предпринятых мер аварийность в
проливе была полностью сведена к нулю.
А мне опять не спится. Я стою на кухне и курю в форточку. Из
кухонного окна видно половину Владивостока, залитого топлёным молоком
полнолуния. Красиво. Я курю и смотрю на город.-0-