ДЭБЭ

Дэбэ свалилось на нас буквально с неба, будучи доставленной на ледокол вертолётом взамен нашей сильно беременной буфетчицы. Но обо всём по порядку.

«В пароходстве вообще нормально работать, - делились вернувшиеся с плавпрактики девчонки, - главное, на ледокол не попасть».

- Ледокол «Владивосток», шесть месяцев. Или семь, - сказал инспектор, сунув Машке в руки какую-то бумажечку. А потом добавил: - Или восемь.

А потом почесал бровь стиральной резинкой и добавил еще раз:

- Ориентировочно.

Машка вышла наружу и тут же присела от страшного грохота. Над головой паниковали драные апрельские голуби.

- Двенадцать часов, - показал запястье какой-то мариман.

В чужом городе Владивостоке было принято отмечать полдень, как победу: выстрелом из пушки.

«Пусть простит меня читатель», как говорят настоящие писатели, делая никому не нужные лирические отступления. Иногда еще добавляют слово «дорогой». Или, комплексуя и заигрывая – «драгоценный»: я такое видела в некоторых книжках и всегда сильно удивлялась. Казалось бы: если тебе так драгоценен читатель, на фига ты его тогда сношаешь своей лирикой. Пиши движняк и не дёргайся, всё равно про природу никто не читает. Но у меня - прости меня, дорогой драгоценный читатель - авторских листов не хватает, поэтому я расскажу тебе, дорогой драгоценный читатель, о том, как литература влияет на твою читательскую жизнь. Может быть, ты, дорогой драгоценный читатель, дебил и не знаешь, что литература способна влиять: например, книга под названием «Библия» повлияла на жизнь огромного количества дорогих читателей, включая даже таких драгоценных, которые и вовсе не умели читать.

Таким образом, драгоценный читатель, в моём рассказе, который еще даже и не начался, появилось восемьсот шестьдесят два лишних знака с пробелами, не считая этого предложения. Прости меня, если сможешь (еще дести одиннадцать).

А теперь обещанное отступление.

...Во всём был виноват Конецкий. Конецкий вломился в Машкину биографию, как обычно вламывается в девочкину жизнь красивый, знающий подходцы хулиган, портящий все планы её родителей. Книжки Конецкого стали теми крадеными с общественной клумбы розами, заброшенными девочке в окно, после которых девочка съехала с катушек и стала слать в пароходства большой страны письма с вопросом, как попасть в торговый флот. Судоходные предприятия слишком уж доброжелательно и слишком оперативно отвечали рекламными проспектами своих профессиональных училищ, где из умных десятиклассниц делают будущих солёных волчиц. Машка выбрала ТУ № 18 города Находки - с прицелом на Дальневосточное морское пароходство. Остановить её было невозможно. Папа в аэропорту плакал.

Как прошел год в этой полувоенизированной находкинской учебке, Машка еще долго старалась не вспоминать, хотя облик помполита, единственного мужика на весь педколлектив шараги, лез в башку неистребимо. Помполит любил врываться в девчачий тубзик, говоря при этом: «сидите-сидите, я смотрю, чтоб вы не курили». Это была не главная его фишка, но еще примерно с год Машка не могла отделаться от привычки озираться, прежде чем прикурить сигарету, и инстинктивно подтягивала трусы, если во время затяжки где-то хлопала дверь. К диплому бортпроводницы на судах загранплавания полагалась еще и виза, но как раз её-то Машке и не открыли. «Бывает, - пожали плечами в отделе кадров, - просто документы твои где-то потерялись».

Затерянные в пароходском училище документы искать никто не стал. К тому же на дворе стоял месяц апрель, такое специальное время, когда стада пароходов перебирают копытами в ожидании арктических турне. Дураков добровольно идти в полярку не было никогда. Машка тоже хотела мифы и рифы, но мечта обернулась ледовыми брызгами.

Бумажек в Машкиной руке оказалось две штуки: одна – направление на ледокол, другая – на какой-то «Пионер Чукотки». Машка вернулась в кадры и сказала, что выбирает «Пионер Чукотки». Инспектор подумал, что Машка шутит, и засмеялся: «Владивосток» на тот момент как раз околачивал груши в Охотском море, встречая первые в арктическую навигацию суда, чтобы сбить их в караваны и скопом отвести подальше, в Провидение и Анадырь. В общем, требовалось промежуточное судно. Ближайшим был «Пионер». На «Пионере» Машке следовало добраться до Магадана, а там - покинуть борт и бегом принимать дела у ледокольной буфетчицы.

- Какие дела? – убитым голосом спросила Машка.

- Швабру и пылесос, - сказал инспектор.

Утром следующего дня «Пионер Чукотки», в три яруса заставленный контейнерами с генгрузом, отвалил от причала и, с точки зрения провожающих, растаял в тумане моря голубом.

Рейс номер ноль Машке понравился от начала и до конца, потому что весь переход она почти ни черта не делала, лишь помогала повару чистить картошку. Картошку она чистила по ночам, принимая, в свою очередь, добровольную помощь от прикольных пацанов - вахтенных матросов и мотористов, которые всегда жарят себе ночью картошку, а тут еще и неожиданная компания образовалась в виде салажистой девки, которой столько лапши навешать можно, что удивительно, как уши у неё не обламываются.

Прошло девять суток, пароход совсем не качало, и Машка удивлялась рассказам соседок по бичхолу, что на судне почти всегда приходится блевать. На девятый день рейса «Пионер» вошел в ледяную кашу, а на десятый ткнулся своим интеллигентным тонким рылом в крупнокалиберное крошево, по инерции раздвинул его скулами и, потеряв ход, очутился в ловушке. Всё вокруг как-то быстро смёрзлось, к тому же подул ветер и нагнал ледяных полей, а при таких обстоятельствах уже нельзя ни взад, ни вперед. На двенадцатый день за Машкой прилетел вертолёт. Гордая, как жена начальника пароходства, Машка вышла на палубу и стала прощаться с новыми друзьями.

Царственная гордость с Машки слетела одновременно с посадкой вертолёта, потому что сел он на обледенелые контейнеры, верхний ярус которых был чуть ниже мостика. Машку уговаривали человек пятнадцать: она боялась лезть на верхотуру и упиралась как ослица, несмотря на все подбадривания и даже личные примеры членов экипажа «Пионера». В конце концов чиф привязал её верёвкой и позорно потащил за собой по скобтрапу. Машке уже ничего не оставалось, как ползти за ним, сначала по вертикали, а потом, подвывая, по горизонтали, с которой, хоть она и плоская и очевидно безопасная, даже не хотелось смотреть вниз.

Лишь спустя тучу времени, проведенного Машкой на ледоколе, мы огорчили её, рассказав, что вертолёт присылали не лично за ней, а просто летал он посмотреть с воздуха, каким образом застрявшие суда вытаскивать на чистую воду, в том числе и «Пионер», на котором она находилась. А её, всего-то на всего, заодно забрали. Но всё равно получилось эффектно. Вначале. А потом, конечно, не очень. И обидно (пост-фактум), что «а сейчас полетим к той расселине», «а теперь – вон к той!» было не в качестве эксклюзивной для неё экскурсии над торосами, совершаемой выпендрёжным лётчиком, а обычной ледовой разведкой.

- Нуууу, блин.., - сказала Машка, когда мы ей рассказали про разведку.

Из той разведки вертолет прилетел с трофеем, об умственных способностях которого тут же узнал весь экипаж ледокола. Правда, и объяснение явной крэйзанутости новой буфетчицы нашлось быстро (да и потом, на все дальнейшие Машкины козы находились вполне логичные объяснения).

Оба вертолётных мужчины – и летчик, и гидролог - были в черных очках, а Машка вообще без очков. И без наушников. А двигатель у вертолета – без глушителя. Так что «зайчиков» за 50 минут полета она нахваталась от души, ослепла и вдобавок оглохла, и в таком слепоглухом состоянии была вручена толстому старпому по фамилии Бугаёв.

На вертолетной площадке ледокола Машка его еще видела, а когда вошла в полумрак надстройки, то сразу же видеть перестала. Шла за бликом. В старпомовской каюте были задернуты шторки, и чиф окончательно исчез из поля Машкиного зрения. Впрочем, нет: она различала ту часть Бугаёва, что была обтянута белой рубашкой с короткими рукавами, а это был почти идеальной формы шар с двумя продолговатыми отростками у верхнего, слегка вогнутого, полюса. Шар безмолвно плавал по каюте, и Машка заворожено за ним следила, пока он не снизился и не закрепился в одном месте. Видимо, старпом сел в кресло.

Машка кожей чувствовала, что в каюте, кроме неё и чифа, есть еще какие-то люди. Так оно и было – Машка узнала об этом позже. Они сидели на диване, огибающем буквой «Г» журнальный столик, пили кофе и дивились очевидной Машкиной невменяемости. В тот же день все узнали, что старпом после её ухода сказал: «Ну вот, бля, какое-то дэбэ прислали». Еще бы: Машка, не моргая, смотрела чифу в подбородок (точка над полюсом шара, неправильно угаданная ею как источник возможной информации) и, не отвечая ни на один вопрос, молча и настойчиво протягивала свои документы ему в глаз. Старший помощник уворачивался, не имея возможности отъехать с креслом подальше, и в конце концов вызвал хозпома, чтобы тот отвёл «эту дэбэ» в её каюту.

Вечером глаза почти не болели, да и спать Машке уже, само собой, не хотелось. К тому же ледокол, весь день тихо простоявший во льдах в ожидании чего-то, для новой буфетчицы непонятного, на ночь глядя содрогнулся, сдал назад, а затем с металлургическим грохотом попёр спасать застрявшие суда. Машка сходила на ужин, познакомилась с девчонками (нас на ледоколе оказалось много - аж 9 штук), встретила по дороге дневных знакомцев – пилота и гидролога, чуток посидела с ними в каюте последнего, но, как девушка благовоспитанная, прекратила общение из-за неприличного уже времени. Вернувшись в свою каюту на нижней палубе, где скрежет корпуса об лед был абсолютно невыносимым (мы все давно привыкли к нему, и потом, до самого окончания рейса, просыпались от раздражающей тишины, когда ледокол вдруг выходил на чистую воду или вовсе никуда не двигался), Машка решила покурить и открыла иллюминатор.

И тут восприимчивую Машкину натуру потрясло. В буквальном смысле слова. Глядя в иллюминатор на фееричное зрелище, она от возбуждения начала клацать зубами и нервно дёргаться.

Черное небо, по которому быстрыми молниями носятся лучи прожекторов, инопланетный пейзаж - картина впечатляющая. Вы знаете, у льда нет цвета, потому что цвет – это что-то плотное, а разбуженные ледоколом глыбищи, поднимаясь над водой, светятся в глубине изломов рубинами, изумрудами, аквамаринами и золотом, в наивысшей точке кипения достигающим невозможного по красоте оттенка. Машка чувствовала себя жадным карликом, угодившим в шкатулку с драгоценностями Снежной Королевы с единственной целью: нахапать побольше. Она вылезла в иллюминатор почти по пояс и глядела назад, где разрозненные фасолинки каравана рождали несоразмерно толстые голубоватые лучи, которые то и дело вспарывали небо, а упав с высоты, множили сокровища. Влияние лучей на содержимое шкатулки было бесспорным: стоило краешку луча коснуться льдины, как та рассыпалась самоцветами. Красота была невыносимая. Холода Машка не чувствовала. Сигарета куда-то делась.

Эстетический Машкин восторг был полностью снивелирован наикрепчайшей пощечиной, от которой Машка взвыла, дернулась назад и, стукнувшись затылком об иллюминатор, злобно оглядела передний план в поисках кому дать сдачи. Разумеется, за бортом никого не было, лишь оседающая льдина толщиной метра в четыре, а высотой… Вывернувшийся из-под ледокола пятиэтажный дом, встав на дыбы, медленно заваливался плашмя по направлению к корме. Он мимоходом чиркнул Машку по щеке и в паре метров от её иллюминатора тиранулся о борт ледокола так, что судно развернуло градусов на 25.

От толчка ледокола Машка упала на диван, а потом принялась ржать. Она ржала так, что нечаянно писькнула в трусы. А, представив, как кто-нибудь заходит утром в её каюту и видит на диване стоящий раком труп, у которого абсолютно – ну начисто! - нет башки, стала даже подвизгивать. Отвеселившись, Машка слезла с дивана, прошлёпала к зеркалу и тут же не на шутку огорчилась: вся правая щека - саднящая, кстати, всё сильнее - сочилась кровью.

Понятное дело, что, когда в полвосьмого утра капитан случайно, выходя из ЦПУ, куда зачем-то спускался перед завтраком, встретил в коридоре доставленное вчера Дэбэ (чиф поделился впечатлениями), у которой половину лица занимала ностальгически знакомая болячка, похожая на те, что лично у него в детстве бывали на коленках и локтях, он очень удивился. Старпом ничего не говорил о том, что у Дэбэ снесено полрожи.

- Что у вас с лицом? – спросил мастер.

- А это мне ночью льдиной покарябало, - сказала Дэбэ, которая, кстати, понятия не имела, с кем разговаривает: ни на одном капитане торгового или любого другого флота (кроме ВМФ) не написано, что он капитан, их уже опытные люди по экстерьеру отличают, да и то, бывает, ошибаются.

- К-как это льдиной покарябало? – даже начал заикаться незнакомец, безошибочно догадавшись, что новая буфетчица вылезала на ходу в иллюминатор по самые яй… то есть, по сих пор.

- А ну-ка пойдём, расскажешь, - сказал он и повёл её такими долгими трапами вверх, что Машка таки идентифицировала своего собеседника с капитаном, потому что простой привёл бы куда пониже.

И вот же бывает такое гадство - об этом все знают - когда вечно выглядишь идиотом перед симпатичным тебе человеком. Как пойдёт с самого начала, так и не остановиться. Когда-то мне сильно нравился редактор в одной газете, в которой я работала. Так всю дорогу, как ни зайдет он в мой кабинет, я то колготки подтягиваю, то на меня штора падает, то я сама с подоконника валюсь, а то вот явилась в очень красивой блузке, а он мне и говорит: Лора, у тебя, кажется, блузка наизнанку надета. Я посмотрела – точно, наизнанку. Но Машке, конечно, было еще хуже, потому что её ситуации были уж совсем дурацкими, и скоро она стала выглядеть в глазах капитана настолько, с её точки зрения, безнадёжно, что исправить уже ничего нельзя, теперь надо только ухудшать.

Капитан для начала закрыл дверь и устроил Дэбэ такую взбучку, что уж лучше бы, подумала она, и правда трахнул. Только до этого дело в тот раз не дошло, и дойдёт ли когда-нибудь, неизвестно, потому что автор этой повести страшно не любит писать про всякие там чувства.

Дело в том, что, когда целомудренному автору было лет 11, он (она) ни с того ни с сего полюбил(а) сочинять порнографические рассказы, искренне считая, что пишет про любовь. Откуда что взялось, к тому же всё дико неправильное, непонятно, и ну его к чертям, пусть Фрейд Либидович разбирается. Первый писательский опыт закончился тем, что родители нашли в авторском столе тетрадку, ничего не сказали, но выложили её на видное место. Таким образом у автора, пережившего спонтанный катарсис, навсегда отбило охоту иметь дело с бумагой, но наука и техника с тех пор шагнули сильно вперёд, подарив автору (за деньги) персональный компьютер, который можно так запоролить, что фиг кто влезет. Стало быть, страх перед бумагой перестал играть в творческой биографии автора роль сдерживающего фактора, однако автор до сих пор опасается писать про любовь, предчувствуя, что снова выйдет лажа (сто тридцать четыре слова).

- Так, - сказал капитан, - первое: открывать иллюминатор на ходу категорически запрещается. Ясно?

- Ясно, - кивнула Дэбэ.

- Второе. Высовываться из иллюминатора на ходу категорически запрещается. Ясно?

- Нет.

- То есть!

- А как я из него высунусь-то, если он закрыт. Так и надо говорить – не открывай, Маша, иллюминатор. И всё. А больше ничего не надо говорить.

- Боже мой, ну и кадры присылают, кошмар… Ладно, поехали дальше. Что на тебе надето?

- Всё надето, - удивилась Дэбэ.

- Бл… Извини, пожалуйста. На ногах что надето? Это шлёпанцы какие-то. Чтоб я больше не видел. Обувь на судне должна быть с задниками, ясно? Тут тебе трапы, а не лестницы, ясно? И комингсы, железные, между прочим, и края у них острые. Ясно?

- Ясно.

- Что ясно?

- Буду с задниками.

- Славатеоссподи... Так, дальше. Старпому скажи, прямо сейчас пойди и скажи, чтобы поставил тебя в столовую команды… нет, туда тоже не надо. Скажи, чтоб поставил тебя уборщицей не выше главной палубы, пока вот это безобразие не заживёт. Ясно?

- Ясно.

- Свободна.

- Ясно.

- Стой. Про то, что льдиной зае… про льдину – чтоб никому. Ясно? Или уже кому-то сказала?

- Нет, вы мне сегодня первый попались.

- Я тебе не попался!! …короче, если кому скажешь, что об льдину поцарапалась, лично голову оторву. Ясно?

- Ясно.

- Всё, топай отсюда.

Машка спустилась палубой ниже и нашла дверь с табличкой «старший помощник капитана». Дверь была закрыта, за дверью стояла тишина. Машка постучала сначала вежливо, потом - посильнее, и через минуту заспанный чиф, лёгший спать в пять утра, потому как поменялся с вахты в четыре, а пока то-сё, в общем, какой идиот там тарабанит, высунулся наружу в полосатом махровом халате и увидел вчерашнее дэбэ.

- Чего надо? – спросил он, - уйбля, что у тебя с лицом?!

- Капитан попросил никому не говорить, - сказала Дэбэ.

Чиф удивился двум вещам: наличию общих секретов между капитаном и Дэбэ, а еще тому, что Дэбэ реагирует на человеческую речь. Но удивился не очень сильно: ему хотелось спать.

- Капитан сказал, чтобы вы меня в уборщицы перевели, пока не заживу.

- А позже нельзя было об этом сказать? Или хозпому? Видишь, дверь закрыта? Дверь закрыта, значит, отдыхает человек, ясно?

- Что вы все, «ясно» да «ясно»! Он сказал, сейчас сказать. Вам. И вообще, откуда я знаю про ваши тут двери.

Старпом подумал, что Дэбэ, действительно, может о дверях и не знать.

- Ну теперь ты в курсе, - сказал он, - так что все дела после обеда. Тем более всё равно ты до завтра свободна. Так что свободна. Ясно?

- Ясно. Я пошла.

- Иди. Как глаза?

- На свет больно смотреть.

- Пройдет. Всё, - и захлопнул дверь.

Два месяца Машка мыла длиннющую нижнюю палубу со всеми находящимися там гальюнами и душевыми, а также делала приборку в каютах младшего командного состава. Месяц заживала рожа, а еще месяц получился как бы нечаянный бонус, потому что все забыли о временности её ротации, а она не напоминала. Дэбэ она, что ли, напоминать.

В уборщицах Машке нравилось. Подъем, правда, в 4 утра, зато палубу за пару часов вжик-вжик, потом поспать, потом после завтрака - каюты, а это совсем ерунда, младший комсостав на то и младший, что трудозатрат на него уходит совсем ничего. В общем, рабочий Машкин день длился не более 3,5 – от силы 4 часов, в то время как буфетчица с дневальной по целым дням крутились в карусели завтрак-посуда-уборка-обед-посуда-тричасапоспать-чай-посуда-ужин-посуда-душ-приятнообщаться-спать. А повару и еще хуже.

Два месяца прошли почти без происшествий: где-то еще в первую неделю она перестала рефлекторно блевать при виде недосмытого кем-то кала, покачивающегося на волнах забортной воды в стакане унитаза. Уже без всякого внутреннего трепета и душевных содроганий она смывала говно, затем надевала толстые резиновые перчатки и драила унитазы пастой «Санита», а душевые кабинки – щавелевой кислотой, запрещенной к использованию на судах, зато очень эффективной. После щавельки в носу воняло палёной кожей, но недолго.

В общем, у Машки всё шло без особых приключений. Кроме того разве, что к ней начал было подкатываться во